Коллекционер

Людмила Маршезан

“Как должен я рассказать эту историю?

Она очень проста.

Вот почему она так сложна.

Простота - вот что трудно.

Самое простое всегда будет самым сложным… “

В.В. Кандинский

Возбуждение до головокружения. Аукционная парижская горячка. С каким-то первобытным инстинктом обладания, не успевая вникнуть в подробности, я остервенело приобретаю предметы, книги, рукописи вековой давности русской истории и культуры, чувствуя, что моя коллекция может стать легендарной! Ни с чем не сравнимая эйфорическая радость победы при удачном приобретении, как, например, мемориального перстня 12-го драгунского Стародубского полка, заказанного офицерами в знак сохранения дружбы и чести. Эта редкая военная реликвия из золота и эмали с изображением старого дуба и отметкой трагической даты на внутренней стороне кольца - 1917 - год фактической ликвидации полка… А вот книга стихов Довида Кнута, с дарственной подписью: «Очень, очень симпатичным Татьяне и Борису Задри в знак преступной нежности . Париж, 1936 год». По натуре я человек мягкий, сентиментальный, поэтому эта «преступная нежность» так тронула меня, что я готов всё отдать. Мой дружок Витюша - абсолютный антиколлекционер, совсем не понимающий, что коллекционирование - это восторженная бесконечность, это страсть, особое состояние души, это … болезнь. - «Детство всё это, - утверждает Вика, дорогая забава, которая тебе надоест как только ты найдешь женский экземпляр своей жизни, ради «приобретения» которого не задумываясь пожертвуешь всем». Наверное экземплярчик я этот прошляпил, и чем больше мне переваливает за сорок, тем моложе становятся мои женские «трофеи», которым жилплощадь души менее интересна, чем жилплощадь для тела. Иногда, взглянув на себя в зеркало и ужаснувшись метаморфозам когда-то высокого, стройного тела, задаю себе вопрос: чем же я так возбуждаю юных прелестниц? Наверное своим большим, толстым и щедрым кошельком. Обидно, а вот Витюшу любят за просто так, стоит ему взять в руки гитару, напеть свои потрясающие стихи, и весь женский пол стелится мягким ковром. Но он влюблён в какую-то незнакомку. Я её никогда не видел и не слышал, поэтому позволил себе пошутить в стиле Оскара Уайльда:

- Сколько времени ты мог бы любить женщину, которая тебя не любит?

- Которая не любит? Всю жизнь.

Виктор ценил юмор и сам был очаровательным шутником. Он жил в роскошной бедности стихов и музыки, смакуя богемную парижскую жизнь. Совсем недавно я узнал, что мой друг - тетрафоб (боязнь цифры «четыре»), поэтому даже меня уговорил отменить поездку в Китай, где «четвёрка» произносится так же, как и слово «смерть». Естественно, в лифте, на фасадах домов эта роковая цифра отсутствует, но в моём паспорте… двоится! 44 года - двойная смерть! Вот Витюша меня и достаёт:


- Сергун, в этом году тебе каюк! Влюбиться и застрелиться!

Отдавая почтение его привязанности к русскому романсу, я спокойно отвечаю:

- Отвали… потихоньку в калитку…

- Отвалим вместе в один приличный дом, где угощают музыкой и стихами.

- А музами?

- Будет и муза, - ответил Виктор в единственном числе.

Мы немного опоздали и присели в самом конце гостиной на свободные стулья. Витюша кивнул головой сидевшему рядом седоволосому красавцу, но тот даже бровью не повёл, трепетно внимая женщине у рояля, рассказывающей что-то запоминающимся голосом.

Высокая, стройная, вернее беззащитно хрупкая, с бесконечно длинными ногами, уходящими куда-то в женскую тайну, она казалась взволнованной и счастливой. У неё, несомненно, был какой-то беспроигрышный трюк овладевать мыслями и сердцами присутствующих. Я - мужчина эмоциональный, легко выхожу из будничности и завожусь на «лирический лад». Её улыбка, как мягкое орудие власти, подчиняла меня, а чистота и тембр голоса потрясающе действовали на органы чувств, превращая их в струны, на которых она играла неповторимую мелодию желаний. Пристальнее всмотревшись в её лицо, понял, что по возрасту она перетягивает меня лет на десять. Я любитель антиквариата, но не женского, и бабушки с внуками меня не интересуют.

Она сделала знак седому (может муж?), и он мгновенно подскочил к ней, чтото спрашивая, на что она иронично ответила:

- Подумай сам, чего я могу желать стоя у рояля?

- Ляля, ты же непредсказуема.

Тогда она взяла его за руку и усадила перед клавишами. Он пробежался по ним длинными пальцами и запел: Она идёт по жизни смеясь,

Она легка, как ветер,

Нигде на свете

Она лицом не ударит в грязь.

Испытанный способ

Решать вопросы,

Как будто их нет -

Во всём видеть солнечный свет.

Это был настоящий стопроцентный профессионал, музыкальный шаман. После очередной песни она шептала: - Ещё, хочу ещё. От её слов мужчины возбуждённо краснели, видимо их фантазии выходили далеко за пределы музыкальных. Вдруг «князь серебряный» встал и захлопнув крышку рояля, одним элегантным движением усадил её сверху. Все зааплодировали, а хозяин квартиры поднёс ей яркие лютики (а может и не лютики) и спросил разрешения сфотографировать. Она без всяких комплексов и жеманств предложила:

- В стиле арт-деко? Сделать из ног и рук линии и треугольники?

Все оголтело ринулись снимать, а Витюша спросил меня:

- Ну, как тебе муза?

- Прикольная старушка.

Мой дружок изменился в лице, не говоря о голосе.

- Она - совершенство. Нечего добавить и нечего убрать. Её зовут Лара, а для французов Лора или Лорик.

- А я слышал Ляля.

- Это позволено только музыканту.

- Понимаю…. логика нот « ля, ля, ля ». Они подходят друг другу… по возрасту. - Сергей, прекрати. Мы все друзья и она принадлежит всем и никому. Идём, познакомлю.

Он потащил меня к « старушке ».

- Ларочка, я рад тебе представить моего « летающего » друга: Москва- Париж его любимый маршрут.

- Сергей, - произнес я отчетливо, протягивая руку.

Она улыбнулась своей магической улыбкой.

- Серж - это надёжное имя, в котором твёрдость и мягкость уравновешены. А в переводе с латинского означает « почётный, ясный ».

- Ты знаешь латынь ? - обратился я к ней на « ты », чтобы не подчеркнуть разницу в возрасте.

- Конечно, я же генетик… Хочешь, в следующий раз подарю мою последнюю книгу и ты многое поймёшь.

Меня задело непринужденно сказанное ею слово « многое ». А почему я не могу понять всё? Неужели я произвожу здесь впечатление дебила с моим « пивным » животиком. Как напрягает меня Париж, то ли дело в Москве - платишь « бабки » и тебя уважают.

Не успев ещё « переварить » и ответить ей, как подвалили занудно-радостные французы с комплиментами. Я стоял, как балбес, не смея произнести ни слова на своём варварском французском. Надо отдать должное её чувствительности, - взглянув на меня, она перешла на английский. Я решил блеснуть. Полный провал. « Успокойся, Серёга », - убеждал я самого себя, это же не в постели, это только слова, это только неудавшаяся шутка.

Но настроение моё быстро слиняло. Противно всё таки, в глазах красивой женщины, пусть даже старушки, выглядеть идиотом. А у нее полная гармония ума и чувственности, не говоря уже о бешеной энергии, которой хватало на всех. Вот она уже носится с блюдом закусок и презрительно, как мне показалось, взглянув на мой животик заявила:

- Это не для тебя. Погоди, для нас я принесу что-то другое, ближе к Пушкину. Униженный и заинтригованный, я стоял среди пьющих и жующих людей, ожидая сам не зная чего. Вскоре она появилась с двумя стаканами воды и улыбаясь вопросительному знаку в моих глазах, произнесла:

- Ты помнишь у Пушкина: « Я воды Леты пью », а я - воду летом пью и тебе советую. В следующий раз, чтобы этого не было, - она сверлила взглядом мой живот, - ты же молодой, интересный парень, качаться надо не пивом, а в спортивном зале. В эту минуту я готов был её убить. Какое она имеет право? Я что ей, мальчик для битья? А она вдруг привстала на цыпочки, поцеловав меня в обе щеки и, попрощавшись, полётной походкой, раздаривая улыбку, направилась к выходу. Седой бросился к ней:

- Ляля, я тебя отвезу домой.

- В другой раз. Я уезжаю с семьёй Brunel, мы так давно не виделись. Она исчезла. Всё стало пресным и скучным. Больше не кружили голову её оригинальные фразы, и невесомый, летучий флирт рассеялся.

Узкий зрачок рассвета. Небо заболело дождём. Радуюсь моему отъезду из тоскливого Парижа в жаркую бесшабашную Москву, предвкушая уже то беспредельное возбуждение, тот кайф, с которым я рассматриваю дома новые шедевры моей коллекции. Почти перечеркнув вчерашнюю вечеринку, всё таки вспомнил, как Лара расспрашивала Виктора:

- Что Сергей делает в жизни? (абсолютно французская фраза, так называемый язык «эмигранто»). - Он… делает вид, - ответил, смеясь, мой друг.

Меня захлестнула обида: значит моя историческая коллекция, это сокровище - «вид»? Вот почему, Виктор постоянно талдычит, чтобы я подарил её музею для «счастия и пользы людей». Каких людей? Они же ничего не понимают, не берегут, разбазаривают историю, которую я собираю по крупицам. Тупицы… Я им покажу… Кому? Что? На эти вопросы у меня не было ясного ответа, и я принялся за классификацию и разбор новых приобретений.

Наверное все согласятся со мной, что особенно приятны находки неожиданные. Вот я держу в руках собственноручное письмо царя Николая II, написанное военному министру П.С. Ванновскому из Ливадии 22 октября 1894 года. Стараюсь глазами не скользить по строчкам письма, а хочу растянуть удовольствие и через лупу рассматриваю бумагу, орешковые чернила, ведомственный штемпель, и только потом начинаю читать:

« Любезный Пётр Семёнович,

Для увековечения памяти горячо и безгранично любимого моего Отца, я желаю, чтобы те гренадёрские пехотные и драгунские полки, шефом коих состоял мой покойный Батюшка, остались навсегда связанными с Его Именем…

Ко дню свадьбы я желаю назначить свою невесту Шефом Уланского полка ». Подпись: Николай II с длинным «хвостом», идущим влево, а потом вправо, заканчиваясь маленьким росчерком. Тут же линейкой измеряю «хвост» - 4 см! Невероятное самомнение. Впервые держу в руках историю, которую графологически могу расшифровать. Для этого надо забыть, что это почерк императора, выкинуть из головы всё, что может повлиять на объективность экспертизы.

Итак, этому характеру не хватает твёрдости, упорства, умения настоять на своём, но самое главное - вечные колебания при принятии важных решений и в конце концов умение из двух зол выбирать оба.

Ну, почти как я. Никогда не думал, что у меня царский характер. Но есть и отличия, особенно в ясности сознания и трезвости ума. Даже «старушка» отметила, что Сергей - это «ясный». И стало мне вдруг уютно - приятно. Вы, наверное, уже ощущали такую беспричинную лёгкость, медовость, которая, медленно разливаясь в душе, несётся по всему телу, забегая в самые отдалённые уголки, принося необыкновенное блаженство. Вот эта блажь и тянула меня в какую-то новую даль. Сколько раз, в Новый год, давал себе обещание начать другую жизнь (только ли я?). Разлива души хватало на три дня, а потом всё входило в свои берега и текло по старому руслу жизни.

И вот сейчас до меня дошло, что моя жизнь, это большой зал ожидания, вечного ожидания – фортуны, удобств, преклонения, успехов, триумфа идей. Моя жизнь проходит в ожидании чего-то большого, великого, и мне стало страшно, что я покину эту жизнь неудовлетворённым, не реализовавшим свою мечту, поняв только в последнюю минуту, что до истины один шаг...

Мне захотелось тут-же открыть дверь, вырваться из этого уютного плена, кудато бежать, что-то делать. Выскочив на бульвар, быстро зашагал в неизвестность. Ноги сами привели меня в спортивный зал. Поверьте, я себя не жалел. Какая-то задорная злость заставляла меня делать жуткие усилия. После сауны здоровый массажист, занялся моим мешковатым телом, которое так не соответствовало тонкой душе. Он давал какие-то толковые советы, но я банально уснул.

- Ты начинаешь мне нравиться, - услышал я сквозь сон голос «живодёра», - посмотрись в зеркало.

Вздрогнув, пытался удержать тонкий шлейф уходящего сна, но он улетучился... бесследно. Мне показалось, что я упустил что-то важное, значительное и поэтому раздражённо ответил:

- Я тебе не телезвезда, т.е. звезда, которая в теле, чтобы в зеркало смотреться или тебе нравиться. Твоя задача – чтобы через две недели мои штаны стали на размер меньше.

Ответив так резко, я уже сожалел, ведь по натуре – я человек мягкий, добрый. Во мне нет ни капли тщеславия, стремления поддерживать свою репутацию, «играть роль». Мой юмор обращён только на меня самого, всегда остаюсь самим собой, почти не красуюсь, не завидую, просто сейчас надоел сам себе, очаровательный бездельник прошедших лет. А раньше... всех притягивал своим остроумием, умел давать меткие характеристики преподавателям, восхищал оригинальностью суждений, знанием истории... А сейчас. Какая-то кручина схватила меня в свои лапы, и словно что-то красивое и нежное покидало меня, медленно переходя из света в тень, постепенно и последовательно гасло в своих самых мелких деталях и подробностях. Хотел поймать солнце в ладони, но они стали мокрыми от дождя. Ночи надоели. Всматриваясь в гущу лилового неба, увидел одинокую, как и я, сумасбродную звезду. А может и не звезду? Если в Париже была «тайная тоска», то в Москве она стала явной и меня знобило от изношенных, полуживых утренних лиц, без улыбки и смеха в глазах. Почему-то вспомнился весёлый, пьяный музыкант на площади Пантеон, учивший танцевать дождь. И захотелось в Париж...

Вдруг всё стало на свои места. Знакомый врач объяснил, что моё состояние вызвано резким похудением и интоксикацией организма «тающими жирами». Оказывается и с физиологией надо обращаться нежно, постепенно и без фанатизма. Настроение настроилось само собой, и, насладившись душевным покоем, решил услужить телу – зашёл в магазин мужской одежды. Затянувшись в джинсы до невозможности подмигнул по-хулигански своему отражению в зеркале.

- Возьмите на размер больше, - посоветовал молодой продавец, - вы же угнетаете внутренние органы.

- Вы не находите, что лучше мы будем напрягать органы, чем они нас?

Все рассмеялись шутке. Меня охватило чувство приподнятости и, подмигнув ещё раз своему тонкому профилю (как врут зеркала в магазине!) вышел с абсолютной уверенностью, что есть ещё «порох в пороховницах». Вот с таким взрывным (пороховым) настроением прилетел в Париж и был награждён неподдельным изумлением Витюши:

- Сергун, признайся, ты сделал обрезание ... живота?

- Ты же сам видишь. Вот привёз тебе обрезки в виде бородинского хлеба.

Виктор заразительно смеялся и как Фома неверующий тыкал пальцами в мой живот.

- Серёжка, представляю какой будет сюрприз, если завтра ты появишься в том гостеприимном доме, где мы были в прошлый раз. Не пожалеешь! Миша Юрков будет играть, вернее перевоплощаться в Рахманинова!

И вот я на бульваре Exelmans возле нужного дома, но не зная кода, не могу войти. Не беда, подожду других гостей, сумеющи открыть эту, столетней давности дверь. Солнце подогревало моё нетерпение. В глубине души я сознавал, что желание реванша сильнее любви к музыке Сергея Васильевича Рахманинова.

Выпрямив спину и гордо откинув голову, осматриваю великолепные особняки с ухоженными палисадниками, балконами и большими террасами на крыше. Что и говорить – 16ый аррондисман Парижа – это архитектурный музей под открытым небом с изысканными шедеврами ар-нуво Гектора Гимара, это шик и покой. Но спящая краса этого района начинает меня доставать, а приветливое летнее солнце решительно и нецелесообразно разливает повсюду свой золотой дар. Для кого? Бульвар пуст и мёртв. Золотая тоска...

Медленно прогуливаясь, увидя открытые зелёные ворота, вхожу во внутренний дворик особняка под счастливым номером 66. Среди зелени виднеется скульптура Зевса. Подхожу ближе и не верю своим глазам – это же наш, родной Макс Волошин! Вот так, просто стоит без подписи и прописки. Неужели это тот исчезнувший бюст 1908 года работы ученика Родена, польского скульптора Эдварда Виттинга? Так я нашёл тебя, Макс! Это благодаря твоим стихам до меня «дошло» волшебство «мокрого» Парижа, когда серебряные гвоздики дождя стучат в вечное изящество камня, превращая этот загадочный город в цветок:

В дождь Париж расцветает, Точно серая роза...

Шелестит, опьяняет

Влажный лаской наркоза.

Находясь ещё под Волошинским «наркозом» улавливаю какое-то движение на бульваре Экзельманс и вижу Лорку, идущую со «свитой» мне навстречу. И вдруг у меня отказывают тормоза, внутренние, конечно, и я неприлично кричу:

- Лара-а-а:

Удивительно, что она тут же оторвавшись от группы, мчится прямо в мои неумело распахнутые руки. Её бег на тонких каблучках напомнил мне красивое и изящное животное с точёным обликом, которое на Дальнем Востоке местные жители называют «хуа-лу» - «олень-цветок». Его пропорционально сложенное лёгкое тело, гордо высится на тонких ногах, а на гибкой шее красиво посажена чуть удлинённая голова с большими карими глазами, чётко очерченным носом и подвижными ушами. У хвоста хуа-лу большое белое пятно – «зеркало» треугольной формы, изумительно сверкающее на солнце. На бегу «олень-цветок» так восхитителен, что невозможно описать – его надо видеть.

Ларка, как олень, так же изящно-стремительно летела ко мне, и только распущенные волосы тормозили бег. Мне захотелось рассказать ей о хуа-лу, но постеснялся, почувствовав какую-то неловкость. Может быть от удивительных сегодняшних совпадений: города и оленя-цветка?

В отличие от меня, она не смущена и не удивлена, а совершенно естественно, взяв меня за руку, тащит по лестнице на четвёртый этаж, перескакивая, как подросток, через ступеньку. « Сколько же ей лет? », - подумал я. Этот дурацкий вопрос сушит мозги так, что остроумие тупеет. Как затормозить её стремительность или устремлённость вверх - ведь только мы войдем в гостиную, публика разорвёт Ларку на части. Но вдруг она останавливается и улыбаясь произносит:

- Серж, у тебя сегодня такая офицерская выправка, что мне показалось, что это князь Экзельманс стоит на бульваре. Он был так храбр, что уже в 32 года стал наполеоновским генералом, а потом и маршалом Франции.

- Ларочка, все эти исторические байки мне известны: и как он отчаянно врезался в самую гущу сражения, и как под ним была убита лошадь, но Экзельманс ловко выскочил из седла, не испачкав даже мундира. Меня удивляет не война, а мир

- каким надо быть оболтусом, чтобы спеша в Елисейский дворец на свидание с княгиней Матильдой (бывшей женой князя Демидова), упасть с лошади и разбиться? - Это не было любовным свиданием. Реми Иссидору Экзельмансу исполнилось уже 76 лет.

-Тем более глупо было спешить, - ответил я, глядя ей в глаза, стараясь прочесть в них её возраст, но она снова, перешагнув через ступеньку, заговорила о своей научной статье, которую необходимо дописать в ближайшие дни, а потом - летняя свобода под синим небом. Вдруг мой язык, вырвавшись из под нёба ротовой полости произнёс:

- Ларочка, я должен решить некоторые дела в Одессе, составь мне компанию в эту « жемчужину у моря », а все хлопоты я беру на себя: билеты, гостиницу, только мне нужен твой паспорт, чтобы все устроить как можно лучше. Хочешь, соберу твой чемодан, чтобы ты могла спокойно писать и не думать о мелочах жизни?

Через мгновение, пожалев о сказанном, ругал себя за это пошлое вранье и дьявольское любопытство, из за которого готов покорно ей тряпки складывать в чемодан. Не зря мать тюленем меня прозвала. Непроизвольно улыбнувшись при этом воспоминании, невинно посмотрел на Ларку, которая тут же ответила:

- Серж, с удовольствием, нет -с радостью. Хочу в Одессу! У меня там верные друзья. А чемодан… Говорят, человек есть то, что кладёт в свой чемодан. У меня в основном - для друзей подарки, которые я покупаю постепенно, увидев что-то оригинальное. А вещи… В этом я минималистка.

- А максималистка в чём?

- В любви, - ответила она серьёзно. Я могу любить только героя.

- Героя, который спасет мир?

- Ну, допустим, не весь мир, но хотя бы одного человека.

Мне стало смешно, как в её мышлении ещё сохранились символы былой эпохи, и это так контрастировало с её современной внешностью и умением быть. Наверное потому она так запомнилась мне и внедрилась в мозги и душу. Лара даже не старается наводить мосты общения, она просто взрывает их, и я, как тюлень, плыву к ней, преодолевая все преграды. Для чего? Мне хотелось ответить Ларке, что я спас более двадцати балбесов, здесь, в Париже. Было это в январе, в православное Рождество у Ирины Георгиевны на « Русском самоваре ». Я немного опоздал, выбирая тщательно новое пальто, перчатки, шарф. В хорошем настроении, подойдя к нужному дому увидел растерянных французов, не понявших код двери: « Восстание декабристов », - отвечала им строптивая дама и вешала трубку. Открыв входную дверь, мы были удивлены сильным запахом гари, но войдя в квартиру, я мгновенно понял, что от свечей загорелась ёлка. По всей видимости, куплена она была ещё в декабре, на католический Noël и за две недели так высохла, что вспыхнула, как факел. Все стояли в растерянности и загипнотизированно смотрели на огонь. Сняв пальто, удушил им пламя, и аккуратно, вынес обгоревшую лесную красавицу, на тротуар, положив сверху прожжённые перчатки и шарф. Приехавшим пожарным делать было уже нечего.

Я не сказал Ларе ни слова об этом. Пусть не думает, что я строю из себя героя, и набиваюсь к ней в женихи. Какой же у неё романтический, книжный взгляд на мир. Но удивительно, как смеясь она светилась, или это заходящее солнце, прощаясь, заглянуло в окно? Что-то крылатое и лёгкое шло от её облика, может потому, что она жила под своим девизом « Никогда не думай как другие и всегда думай о других ». И опять она тянула меня за руку в какую-то ненужную поднебесную высоту.

- Серж, идём скорее, все нас ждут. Какой ты тюлень…

Я вздрогнул. Как она смеет, так запросто, с каблуками входить в моё самое затаённое, заветное. Неужели у неё сверхъестественная звериная интуиция? Мне захотелось сделать ей больно, показать мужскую силу, сжать её длинные пальцы до хруста… Что она себе позволяет эта сакральная старушка, что она знает об этих, казалось бы, толстокожих ластоногих существах, которые « на земле не иначе, как вперёд двигаться могут ». Я прочитал множество книг о них, и меня, ребёнка, страшно позабавило то, что тюлени, для увеличения скольжения по земле, плюют себе « под ноги », делая поверхность мокрой и скользкой. Значит не дураки, - думал я, идут только вперёд и плюют на всё. Но ещё больше зауважал их, прочитав не совсем понятную и какую-то интригующую фразу: « Тюлени самцы весьма угождают самкам и лаской ихнею крайне утешаются ». Какой-то древний инстинкт мне подсказывал, что быть « тюленем » не так уж и плохо. Но в её устах « тюлень » меня насторожил: шаманство какое-то получается, я перед ней беззащитен и гол, она меня насквозь видит. Ну, что ж, стыдно у кого не видно. Она удивлённо смотрела на меня:

- Серж, что с тобой? Ты так больно сжал мою руку.

- Извини, Ларчик (наконец-то я нашёл подходящее ей имя - «а ларчик просто открывался). У меня так много энергии, что не рассчитал на утончённость твоей руки. Ты знаешь, в детстве, я пил молоко из рога сильных животных, ведь рог - символ силы. Вот почему настоящие мужчины пьют вино из рога. - А ненастоящие - их носят! - заразительно рассмеялась она.

« Вот зараза », - подумал я и склонил пред ней голову, и Лара, смеясь, вложила длинные пальцы в гущу моей шевелюры, проверяя не растут ли?

- Серж, ты - настоящий, я не сомневаюсь. Завтра жду тебя на малый часок в кафе « De Flore ». Ты же знаешь, у меня так мало времени.

- Хорошо, Ларочка, - ответил я, подумав, что времени мало, а вредности - много.

Как я и предполагал, войдя в гостиную, Лара с ядерной энергией стала носиться между гостями, улыбаясь, здороваясь, помогая что-то в организации вечера. Словно в калейдоскопе мелькали её вишнёвые губы и слышался возбуждающий смех. Слоняясь от одних знакомых к другим, я честно говоря, скучал, как вдруг фраза, произнесённая высоким « очкариком » заставила меня насторожиться и зависнуть на месте.

- « Старуха, я тебя люблю !» - Вот так началась их сумасшедшая любовь с первого взгляда.

- Ты хочешь сказать, с « пьяного взгляда », ведь Зверев был постоянно нетрезв, небрит и одевался как бомж, - с брезгливостью заметила невозможная блондинка.

- Машка, прекрати быть такой консервативной. Анатолий Зверев - талант самый яркий из всех художников авангардистов. Кстати, он пользовался невероятным успехом у женщин.

- У старух? Ей было уже за семьдесят!

- Маша, ну как ты можешь так говорить о Музе? Ведь Муза в любом возрасте остается прекрасной! Дом её родителей в Харькове с 1910 по 1920 год был гнездом футуристов: Хлебников, Маяковский, Пастернак - все были влюблены в неё - Музу русского футуризма!

- Не будем вдаваться в подробности и в разные « измы ». Скажи проще, на сколько лет она была старше Зверева?

- Машенька, любви все возрасты покорны… Послушай с какой любовью Анатолий писал стихи Ксении Михайловне:

Здравствуй, солнышко, мой свет, Голубая с тенью. У любви один ответ - Здравствуй, Ксения.

Не правда ли прелестно? Радостный стих молодого 37-летнего художника, гения ХХ века! Любовь решительно стёрла возрастные преграды, и он писал удивительные портреты, на которых она была всегда юной и прекрасной. Не стоит даже говорить, что Ксения Михайловна была старше Зверева на … 39 лет!

Все рассмеялись, а я, совершенно обалдев, подумал, что « голубые стихи с тенью » хороши и упруги, а вот как же у них было с прозой… жизни и вообще, кто она, эта Ксения Михайловна?

- Вы что не знаете? Это же вдова Николая Асеева. - ответила мне очень агрессивно блондинка Маша.

Моя нервная система не выносит хамских интонаций, но я сдержался, даже хотел пошутить, чтобы услышать её смех, ведь смех - это проба души, но передумал и холодно сказал:

- Я знал её под именем Оксана, даже заходил в гости проконсультировать в некоторых вопросах антиквариата. Был потрясён её изысканным вкусом и элегантностью.

- Так вы тоже старух предпочитаете? - якобы с юмором заметила она.

Моё настроение испортилось окончательно, и я, не прощаясь, классически рву когти.

Тяжелая синева ночи, как занавес Бога, покрылась искрами звёзд. Похоже было, что в неизмеримой высоте за этим синим пологом и было спрятано недоступное счастье…

В кафе « De Flore », обрадовавшись послеобеденному затишью, уселся в самый милый уголок (персональный уют) и с интересом пытался читать обложку меню с « биографией », кафе: открылось в 1887 году, название получило благодаря скульптуре Флоры, исчезнувшей в наше время, а далее следовал целый список знаменитостей от сюрреалистов до экзистенциалистов, побывавших здесь: André Breton, Louis Aragon, Guillaume Apollinaire, Pablo Picasso, Jean-Paul Sartre… Внимательно осмотрев зал, не обнаружил и тени этих великих - никто ничего не писал и даже не читал. Одинокие вялые люди, возбуждающие себя кофеином, пытали мобильные телефоны. Неужели время не только похищает и опровергает истину, но ещё и насмехается над нами? И тут вошла она - сияющая, стремительная, расколдовавшая « сонное царство » геноцидом очарования.

- Серж, - стоило ей произнести русское рычащее - « ррр », как все присутствующие уставились на нас. Но она вела себя естественно-раскованно, как у себя дома. « Какая она все-таки наивная », - подумал я, принимая доверчиво врученный мне паспорт. Неужели её никто никогда не обманывал?

Тяжесть этого документа, во внутреннем кармане пиджака, отвлекала меня от разговора. Может быть это была тяжесть прожитых ею лет?

Она, как всегда, умно и красиво говорила, а я в нужных местах эмоционально восклицал:

- Не может быть ! Здесь, на этом стуле сидел Пастернак?

- Серж, ты же помнишь, что летом 1935 года Борис Леонидович прибыл в Париж в составе советской делегации, и их поселили в гостинице на бульваре SaintGermain, N° 143, почти напротив кафе « De Flore ». Естественно, встреча с Мариной Цветаевой была назначена здесь. Она пришла вместе с Сергеем Эфроном, Алей и Муром.

- Это была встреча разочарование?

- Да, это было неудавшееся свидание. Пастернак оступился и отступился от неё, но мы не имеем права судить, ведь мы ничего не знаем. - Знаем! Стихи! Разве этого недостаточно?

Ларка какими-то новыми глазами прощупала меня с ног до головы. Я сам удивился своей горячности, вы же помните, что я тюлень. Игорь Губерман даже посвятил мне такие «гарики »:

За то люблю я разгильдяев,

Блаженных духом, как тюлень, Что нет меж ними негодяев И делать пакости им лень.

Совершенно случайно, а может и не случайно, сделав резкий жест рукой, измазался сбитыми сливками десерта, вызвав у Лары смех, такой, что все вокруг заулыбались.

- Серж, иди вымой руки, иначе будешь клеиться.

« Если к тебе, то всё зависит от возраста », - подумал я.

В туалетной комнате, раздираемый нетерпением, взламываю женскую тайну - 9 лет! Ларка на 9 лет старше меня и не скрывает, не комплексует. А может быть она смотрит на меня не женскими глазами, а дружескими? Мне всё равно, я и не собирался с ней целоваться, а вдруг у неё челюсть вставная. Дружба так дружба. У меня душа - как открытая книга, и всякий может её прочесть (понять?). А у неё душа - закрытый сейф со сложным кодом: открыть трудно, взломать невозможно. Эх, ЛараЛарчик, когда я прикасаюсь к тебе, ты не откликаешься эхом, тебе нужны ГЕРОИ! Стремиться к недоступному - это не мой характер тюленя. Что ж, посмотрим, как это уникальное творение творений, стервозная Ларочка, умеет дружить.

Вот с таким дружеским настроем приближаюсь к Ларе, ожидающей меня стоя. - Серж, уходим, я уже расплатилась. Ты же знаешь, что у меня нет времени, а я хочу тебе ещё что-то…

Фраза осталась не оконченной, так резко я прижал её к себе и зашипел:

- Как ты посмела? Ты что не понимаешь, это же унизительно для мужчины.

- Серж, извини. Я не знала, что ты классический.

Она попала в точку. Действительно, я исполняю старорежимные джентльменские правила: расплачиваться должен только мужчина, а женщина должна быть моложе и ростом пониже своего спутника. Насчет роста нет никаких проблем, трудно найти дылду длиннее меня, а вот в остальном - Ларка не вписывается в мою картину. Я всё таки не Кандинский, мне нужен не только внутренний порядок изображения, но и внешний. Она и я - это встреча-конфликт между миром видимостей и миром смысла. Она очень проста, вот почему она так сложна, эта Ларка, постепенно увеличивающая простоту сложности.

- Серж, не злись пожалуйста. Ведь это ерунда. Ты знаешь, деньги для меня ничего не значат.

- Лара, смотри мне в глаза и запомни, для меня в этой жизни всё значит (вот отсюда моё одиночество), каждая чепуха, цвет, запах, солнце, луна, ветер и даже звон твоих каблуков. (Сегодня они звучали для меня, как кандалы).

Мы вышли на бульвар. Синее бешенство неба ослепило нас. Солнце вплело в её волосы золотые поцелуи. « Как притягательна она », - подумал я, но…. 9 лет! Их не выбросишь и не зачеркнешь.

Лара дёргает меня за руку, привлекая внимание.

- Серж, посмотри, как это оригинально и единственно. Запомни этот адрес для друзей: 175, бульвар Saint-Germain.

- Это библиотека? Целый ковёр из книг.

- Нет, это авангардный магазин детской и женской одежды « Sonia Rykiel ».

- Трудно поверить. Давай заглянем на минуточку.

- Серж, представь себе, здесь 40 тысяч книг! Это память - памятник интеллектуальной жизни квартала - подарки издательств, которые не смогли выжить в компьютерном веке. Но есть книги и самой Сони R. Кроме провокационной « Казанова был женщиной », - она писала чудные сказки для детей.

- Ларочка, как здесь удивительно гармонично: диваны, зеркала, книги.

- Их можно смотреть и читать.

- Есть на русском языке? - спросил я, зная, что она любит везде искать славянские следы.

- Серж, всё может быть, ведь мама Сони была русской. Звали её Фани Теслер. Соня всегда гордилась своей славянской душой и говорила, что быть славянкой, значит жить надеждой, даже когда надежды нет.

Я невольно улыбнулся. Как милы все Ларкины истории - русская мама по имени Фаня и фамилии Теслер. Как захлёстывает меня её энтузиазм и стихийность души, а самое главное - ни какого интеллектуального соперничества, никаких обид - только радость и свет. Мне кажется, что это я - старик, а она - маленькая любопытная девочка, спешащая открыть радужный мир и увлечь меня в ложно-классическую даль.

- Серж, ты видел парижское метро?

- Ларчик, ты хочешь меня убедить, что я много потерял?

- Конечно. Ведь метро - это часть жизни, настоящей французской жизни. Поехали! Тебя ждёт русский сюрприз!

Жаль было в такой сине-золотой день спускаться в подземку, но Ларка уже тазобедренно уверенно шагала по ступенькам и я следую за ней, как независимый тюлень. Независимый, потому, что от меня никто не зависит, а может быть Ларка всё таки зависнет?

По теории невероятности жизни на станции метро « Madeleine », открытой в 1910 году, вернее в переходе, Ларка с сияющими, как звёзды на витраже позади её, глазами, произносит:

- Серж, смотри, этот витраж собирательный образ России. Прочти его. - Ларочка, у меня рябит в глазах, здесь множество символов: от кремлёвских звёзд до « Чёрного квадрата » Малевича.

- Ты угадал, Серж. Этот шедевр так и называется « Курочка Ряба ». Ты видишь, мы летим, летим от рубиновых звёзд к небесным.

- Благодаря тебе, я уже прилетел.

Она потрясающе смеётся, и пробегающие мимо пассажиры останавливаются, привлечённые её светом, её смехом, её непосредственностью, с которой она объясняет историю этого витража.

Оказывается, французы первыми проявили инициативу и подарили Московской станции « Киевская » частичку Парижа - оформили вход в стиле ар-нуво Гектора Гимара и создали оригинальный витраж в виде лоскутного одеяла. « Курочка Ряба » стала ответным подарком Москвы и художник Иван Лупенников с юмором и любовью рассказал всю историю России, не забыв даже про серп и молот.

Ларка безжалостно молотила слушателей информацией.

- Я не знал, что ты такая публичная женщина.

От её смеха таяла душа и весёлое тепло приятно разливалось по всему телу. - Серж, рядом с « Ryaba la poule » я хочу подарить мою книгу, ты поймёшь, почему именно здесь.

Она произнесла эту фразу так, что я приготовился ощутить шелест крыльев истории. Но с Ларкой, как всегда, всё наоборот. Её книга со стилизованной яркой обложкой под Марка Шагала называлась « Почему курица не ревнует? Эволюция и жизнь ».

- Лара, я искренне и всерьёз рад. Ты просто бесценна для общества.

- Это ещё не всё. Я приглашаю тебя окунуться в Сену.

« Затейница сумасбродная, если бы она не была так умна, она была бы смешна » - подумал я, выходя на поверхность земли, где яркое солнце спешило нам навстречу.

- Серж, зажмурь глаза, только по-честному, и держись за меня.

С удовольствием выполнив её просьбу, как слепой, провёл рукой по волнистостям её тела, но она тут же крепко взяла меня в руки и повела в неизвестность.

Странно всё-таки, - я человек наслаждения и думал, что это неизлечимо. Никогда я не делался другом женщины, если мог стать её любовником. Но с Ларкой всё по-другому. Даже не знаю, есть ли она в моей жизни, а я уже подвластен ей. Вот сейчас мы куда-то входим - запредельные пределы? Услышав знакомый шум, вернее журчание, протянув руку, ощутил прохладный шёлк воды.

- Смотри, Серж, разве это не чудо?

Открыв глаза, честно признаться, был ошарашен. В полумраке средневекового замка на достаточной высоте, по деревянному желобу текла вода и рассыпалась каскадом у наших ног. Зачарованный, я посмотрел на Лару и вдруг - сцепление взглядов до дрожи в теле (моём), а она улыбалась, и ничего не дрогнуло и не затрепетало в ней. « Твёрдая старушка », - подумал я. Наверное, у неё развито только чувство космического братства ». Видимо мои глаза взгрустнули не на шутку, потому что она произнесла:

- Улыбайся, и ты изменишь мир.

Я улыбнулся, но мир не изменился, а остался таким же жестоким, как и Ларка.

- Серж, как ты находишь диалог истории и искусства?

В эту минуту мне хотелось затихнуть в средневековье, какое-то ощущение хаоса не покидало меня, но душа была тиха, как храм по окончании мессы. А виртуозу генетики, беспокойной Ларке, нужны факты, даты, история. А может быть она старается для меня?

Приняв моё молчание, как знак согласия, вернее как сигнал к действию, она почему-то стала рассказывать о наводнении Парижа 1910 года. Мне даже вспомнилась старинная открытка, где грустные парижане передвигаются на лодках по улицам столицы.

- Серж, видишь отметины на колонне? Вот так высоко поднялись воды Сены, ворвавшейся в Консьержери.

- Неужели мы находимся в этом замке? Совершенно не узнал.

- Естественно, благодаря инсталляции Стефана Thiedet, известного скульптора и дизайнера. Он, как и ты, редкий оригинал, и ему тоже 44 года.

Ох, умеет же эта Ларка так просто и без натяга, отпустить комплиментик и влезть в мозги.

- Если в январе 1910 года река вероломно затопила это пространство, то сегодня Thiedet пригласил её в гости, своего рода реванш через сто лет и мы любуемся серебротекущей, подвластной, покорной Сеной, отдающей свой долг Консьержери.

Вот бы Ларку так укротить, размечтался я, беря её за руку. Рядом с ней хотелось просто быть, а не казаться. Это она принесла мне вольное дыхание и ясность мысли. Может быть поэтому я страдаю от невозможности быть лучше? Мне показалось, что мы оба почувствовали этот миг эстетической радости и совершенства, мгновение истинного восторга. Так захотелось открыться свету, принять возможность попасть в неведомое.

- Серж, ты чувствуешь поэтический лиризм этого живого искусства? Всё просто и сложно. Наверное, самое простое всегда будет самым сложным. Вот так, странно и просто закончился наш разговор, разбавленный водой. Взглянув на часы, Ларчик, как хорошо организованная молния, мгновенно исчезла, оставив своё тепло в моей ладони.

В одиночестве, застыв как Луксорский обелиск, я злился на себя, вернее на её магическую притягательность. А может быть я извращенец? Подумайте сами, ну к чему она мне - дама не первой свежести, когда вокруг « так много девочек хороших ». На всякий случай, зазывно подмигнул проходящей мимо красотке и она ответила улыбкой. Какой же я « редкий оригинал » - последняя молодость приглашает меня на пир жизни, где выставлены самые соблазнительные яства, а я тоскую по прошлогодним малосольным огурцам.

Как жаль, что такой окрылённый день к вечеру опустил руки. Среди звёздного беспорядка неба валялся никому не нужный осколок месяца. Ну что делать? Пропылесосить старенький небесный ковёр или свои молодые мозги?

« В природе царит целесообразность, каждый орган, каждое проявление жизнедеятельности имеют своё значение. Но почему же именно курица не ревнует? Ревность - это охрана партнёра по выращиванию потомства от посягательств. Но курица не нуждается ни в чьей помощи, дети её всеядны и корм не портативен. Петух тут совсем не нужен, ревновать его нет смысла. »

Отложив Ларкину книгу, вдруг сравнил её с независимой гордой курицей. А что? Обеспеченная, без утилитарной морали, ей ничего не нужно от петуха-мужчины. А другим, которые меня ревновали, им было нужно всё: украшения, автомобили, а самое главное - уверенность в том, что завтра этот « петух-добытчик » не упорхнёт к другой.

Интересно, а как же соловьиные трели? Любовь или целесообразность? Я вновь нырнул в Ларкин текст и, честно говоря, не мог оторваться. Оказывается, самка соловья нежна и ревнива, потому что нуждается в самце и при ритуальной постройке гнезда, и в добывании еды для птенцов. В одиночку ей не справиться. Серенький самец, с не очень буйным темпераментом, нуждается в стимуляции со стороны самки, чтобы породить детей. Крепкая соловьиная семья оптимизирует задачу снабжения потомков и для этого хочет застолбить свою охотничью территорию. Вот тут-то самец и разливается трелью: « Вся живность в окрестностях гнезда - моя! Кто посягнёт на моих козявок - вызываю на дуэль! » Таков истинный смысл соловьиной песни, как бы сладостно она ни звучала для поэтов.

Я невольно рассмеялся, расшифровав совсем не романтическую соловьиную оперу и разочаровался в нетемпераментных соловьях.

Теперь, « соловьиные напевы », звучащие в лифте гостиницы, у меня вызывали дикий смех, а стоящие рядом серьезные люди думали, что я сумасшедший. Судя по последним моим поступкам, так оно и было. Ну, какой же нормальный мужик пригласил бы старушку провести знойные дни у синего моря, пусть даже это море называется Чёрным. Что я там забыл, в этой Одессе? Для чего взвалил на себя эту добровольную ношу, бессмысленную, не ведущую ни к чему? Мазохизм? Нет, просто внутренние тормоза не сработали, победила меня Ларка своей стихийной чистотой. Что ж, я слуга сказанных слов и буду служить теперь этой « курице, которая не ревнует ». Интересно, как всё это будет происходить или переходить через душу ? А через тело? Как жаль, что нельзя заглянуть, подсмотреть завтрашний день.

В Одесском аэропортике Лару встречала армяно-еврейская семья с многочисленными разновозрастными детьми. Кудрявая малышка лет шести с дивными черными глазами сразу же устроилась на коленях у Ларки и что-то шептала ей на ухо. Радушие и гостеприимство этого семейства не позволило мне незаметно смыться в гостиницу, и я подчинился их приглашению на лёгкий ужин. Скромная дача, как я себе представлял, оказалась шикарной виллой, где, наверное, без навигатора можно было заблудиться. На террасе, вблизи бассейна, был накрыт стол, вернее он ломился от еды. Лара, открыв чемодан стала раздавать подарки, и все восхищались её вкусом и щедростью, а дети просто визжали от восторга. Мне показалось, что в чемодане не хватило места для её личных вещей, остались на дне какие-то маленькие штучки. Вот это минималистка! Может она рассчитывает на костюм Евы?

Во главе стола сидел хозяин, которого я нарёк « крёстным отцом » - с милым, добрым, мафиозным лицом. Взяв хрустальный графин с водкой, он стал лить из него на руки Ларе - вот такая традиция - для дезинфекции! Мне было неловко водкой мыть руки, а Ларка смеялась и отрывая маленькие кусочки лаваша, намазывала их фаршмаком. Сидящий рядом ребёнок ел сало с чёрным хлебом.

- Серж, попробуй кутаб.

- ?

- Это тонкая лепёшка с начинкой - любимое азербайджанское блюдо.

Я чуть не свихнулся от удивления: сало, лаваш, кутаб - что за смесь бульдога с носорогом. Но ещё больше меня сразила восьмиконечная золотая звезда на шее « крёстного отца ». Ну, если бы шестиконечная звезда Давида, то ещё с натяжкой можно было бы понять - армянина потряс иудаизм, но восьмиконечная…. Что это значит? Надо спросить у Ларчика, она всё знает.

- Восьмиконечная звезда у мусульман - символ восьми ворот в рай. Серж, не удивляйся, ты же в Одессе ! Это единственный город в мире, где проживают в любви и согласии более дюжины национальностей, культуры которых постоянно взаимообогащаются. Ты видишь, на столе блюда бессарабской, украинской, еврейской, кавказской кухни. Завтра ты полюбуешься католическим храмом, воздвигнутым между синагогой и православной церковью, вблизи мечети. Ничему не удивляйся - ты в Одессе !

Легко сказать. Но не получается. На мою вежливую фразу хозяйке: « Как Вы поживате? », она ответила: « Постепенно ». Растерявшись, спросил на всякий случай: « А Ваши родители? ».

- Они более или менее умерли.

Изумлённый, не осмелился поинтересовался, чем же занимается её мафиозный супруг с золотой звездой. Но вскоре Лара с юмором осветила все его заслуги. « Крёстный отец » - хозяин ресторана, где завелась оригинальная традиция - все беременные женщины в его заведении обедают бесплатно, своего рода - поклонение материнству. С моей, мужской точки зрения, наверное у этого типа просто мания величия, и он размечтался, что все беременны благодаря ему.

Реактивная натура Ларки мгновенно схватывает всё многообразие впечатлений. У меня же, создавалось ощущение миражности жизни. Она, как всегда, в центре внимания, сверкает своим стилистическим единством души, настроения и ума, размахивая при разговоре, как дирижерской палочкой, металлическим шампуром. Улучив удобный момент, я распрощался со всеми, коротко бросив Ларе: « До завтра ».

Мне кажется она поняла, что я ушёл, чтобы остаться.

Дышала прохладой густая украинская ночь. Волшебство чужого одесского неба тут же захватило меня, но всмотревшись, почти разочаровался. Звёзды были повсюду те же и ни одна звезда не заговорила со мною. Вдруг почувствовал, что мощно одинок, нет у меня полнозвучия, и счастье катится мимо, как месяц золотой. Сочувственный шорох листьев платана успокоил меня и даже развеселил, напомнив анекдот об одесских любовных увлечениях Пушкина. Вроде бы после каждого тайного свидания с Екатериной Воронцовой, женою губернатора, Александр Сергеевич старательно высаживал платан. Смешно, но я верил, что эти деревья прочно сцеплены со временем Пушкина, и с удовольствием прошвырнулся по платановой аллее. Как хотелось разорвать узы трёхмерности, успеть найти смысл жизни.

В поисках смысла забрёл на Дерибасовскую и остолбенел. Светло, как днём. Иллюминация, щедро-раскинутая на всех деревьях улицы, горела, переливалась, как на Елисейских полях в Рождество. Веселье, музыка, лошадки для прогулки, украшенные и раскрашенные с изумительной дизайнерской фантазией. Какой-то привкус счастья и радости царил здесь.

Для проверки своего дряхлеющего чувства юмора остановился вблизи хохмача разбойного вида. Публика изнемогала от смеха: « Не успеешь найти смысл жизни, как его уже поменяли ». - Не смешно, подумал я.

И вдруг шутник, посмотрев мне в глаза, произнёс: - « Ты - жеребёнок - ты же ребёнок! Несуразные вещи - несу разные вещи. Мы женаты - мы же на ты. Иди ко мне - и дико мне ». Развеселившись до невозможности, начал выбираться из толпы, но он настойчиво произнёс: « Надо ждать - надо ж дать!!! ». Бросив гривны в копилку, в форме головы Карла Маркса с надписью « Капитал », заработал ещё одну фразу:

« Пока лечились - покалечились ».

Как трудно порой заметить обыкновенное, выделить ту самую крошечную подробность, которая поможет нам понять характер города и проникнуть в его суть. Уловив, что между Одессой и Парижем « две большие разницы », искал это неуловимое что-то и подошёл к сидящему на скамейке Леониду Утёсову, бронзовому, конечно. От тёплых объятий желающих сфотографироваться рядом с ним, бронза сияла золотом. Этот поток народной любви не иссякал даже поздним вечером. Молодой человек с девушкой пожелали запечатлеть себя « на фоне Утёсова ». Свет вспышки осветил и освежил мозги - я тут же понял, выхватив эту особенность города - здесь нет запаха одиночества, а Дерибасовская просто переполнена коллективной радостью. Среди народного шума и смеха только я томлюсь, чувствуя в тайнике души рафинированность пустоты, эстетику пространства пустоты и одиночества. Звериная тоска. Бездарность прожитого дня, а синяя звезда в небесной нищете, мне кажется дырой….

Утром, подобно собаке Павлова, рефлекторно подскакиваю к окну и, раздвинув шторы, улыбаюсь неожиданной лазури Чёрного моря, застав невинно синее вечное небо в нежный час любви или просто игры с только что проснувшимся солнцем. Воздушные, взбитые сливки облаков таяли в море. Отклик моря в душе, теплота солнца размягчили меня совершенно. Почему мы так любуемся морем и совсем не замечаем земли? Может быть потому, что Земля правдивее и страшнее? Теперь понятна мне русская тоска по небесам. А море тянет, чарует, манит. Захотелось эту безумную синюю гладь беречь и сохранять.

Выскочив из гостиницы, во весь дух припустил к морю. Как волной смыло всю мою вчерашнюю печаль. Жизнь прекрасна. Только может быть от лёгкой жизни мы все стали сумасшедшими?

Когда спала жара, решился заскочить к Ларке с неофициальным дружеским визитом. На душе было легко и солнечно после принятого решения: слить все мои странные чувства, быть проще, жить без страховки страха, а самое главное - не пускать её в сон, бежать от неё, потому что дать ей ничего не могу, а служить наравне с другими - не хочу. Я же тюлень, а не идиот!

Восстановив утраченное равновесие, подарил цветы, предназначенные Ларе, встречной девушке. Бедняжка удивлённо покраснев, приняла букет и долго смотрела мне вслед.

Вечная тайна взаимоотношений, но я уже не сомневался, что жизнь логически всё завершит.

Прежде чем увидеть Ларку, я уже слышал её заразительный смех, раздававшийся с террасы. Накачанный самовнушением « бороться с вредными чувствами », я тут же всё забыл, обалдев от упругих холмов её девичьей фигуры в мокром купальнике, от белых полудетских сандалей на босу ногу. Под крыльями густых бровей - глаза, её необыкновенно золотые глаза, которые мне не светят. Наверное, у нас неверные встречи. Чтобы скрыть своё смущение, я как-то развязно, совсем не помоему, произнёс:

- Как скоро ты смуглянкой стала.

- Она сгорела, - строго поправил меня черноволосый подросток с бутылкой кефира в руке. А потом, посмотрев на Ларку, властно произнес:

- Ляг!

Я даже вздрогнул от неожиданности. Лара покорно распласталась на циновке, а он, с высоты своего роста, вылил кефир ей на спину и приказал:

- Минут через десять оденешься. Он бросил ей зелёный сарафан со стрекозами и, посмотрев с неприязнью на меня, молча указал на шезлонг, стоящий у бассейна. С удивлением смотрел я вслед этому мальчугану, в котором чувствовался характер мужчины.

У Лары, конечно, сверхъестественный дар притягивать к себе всех: детей, стариков, тюленей…

Набросив сарафан поверх купальника и сложив руки на зелень платья, она торопила меня своей улыбкой. Беззащитность и целомудренность чар. Ну как отказаться от неё? Я как-то мгновенно вписываюсь в ритм её ходьбы. Бирюзовая вуаль неба, трепетание стрекоз на зелени её платья при каждом шаге - полная свобода и солнечная вольность, никакого парижского этикета. Может быть, самое главное - быть счастливым в моменте, а с Ларкой мне всегда удивительно хорошо, я чувствую непобедимую радость в её присутствии. Что ж, не буду сегодня убивать « неправильные чувства ». Начну с завтрашнего дня, ведь Ларочкина простота - это чертовски красиво.

Она, ненасытный ходок, постоянно тянула меня за руку.

- Серж, хочу показать тебе музей контрабанды.

Я непроизвольно рассмеялся:

- Серж, не забывай - ты в Одессе! Взгляни на эту вывеску магазина: « Внимание! Людям не обладающим чувством юмора, вход строго воспрещён! » - Ларочка, вот это для нас.

Мы вошли, и она смеясь, толкнула меня на удобный диван с надписью: « Место для мужа ». Уютно развалившись, размечтался, вот бы это « изобретение » внедрить в Париже, но поймут ли юмор феминистки?

Ларчик показывала мне прикольные майки, где вместо Луи Витон красовался Луи Бидон с большим бидоном для молока; таблица для проверки зрения ШБ. - в конце концов превращалось в ШАБАТ. Мне захотелось что-то купить ей, так для смеху, но вспомнил, что ей нужны только герои. Меня это доставало страшно. Ну что она из себя представляет? Маленький пережиток гордости и внутренней свободы, что придаёт ей необычность, вернее единственность. Мне кажется, что она даже не может страдать, а только сострадать. У Лорки конечно есть сдвиг (или у меня), но сдвиг как откровение.

- Лара, посмотри на это полотенце. Потрясающая вышивка.

- Это-рушник. Раньше каждая женщина, выходящая замуж, приносила в дом свекрови свой рушник. Это как удостоверение личности, по которому в зависимости от цвета и специфики рисунка вышивки, определялось откуда невеста родом, из каких краёв. Когда же мужчины уходили на войну, любящие жены подносили им рушники двух цветов: червонный - любовь, черный - журба. А по размеру рушник должен быть в два роста мужчины, т.е. в случае смерти служить саваном.

- Ты хочешь сказать, что это вопрос чести, как у древних греков, вернуться с рушником или в рушнике.

- Серж, в тебе всегда звучит историк. Мне так радостно, что ты откликаешься правильным эхом. Есть люди, которые умеют говорить, но не умеют ничего сказать. Это ветряные мельницы, которые машут крыльями, но никогда не латают.

- Ларочка, а я?

- Ты - летаешь… во сне.

Какая же она стервозная, подумал я и тронул её глаза своим взглядом. Из-под блестящей чёлки на меня спокойно смотрели золотые глаза - пустыня, в которых прочитать ничего невозможно. Или я читать разучился? Как же она ловко переманила меня к себе. Чтото неповседневное и притягивающее в ней, какой-то магнит или хрустальный омут?

Вот опять она тянет меня по какой-то лестнице, наверное, Потёмкинской. Может быть жизненный путь и есть нескончаемый подъем по лестнице, до последней ступени. А может быть - это спуск? И всё давно уже осталось позади? Нет, не дамся, я вырвусь на свободу - безмерную и беспредельную, где всё у меня будет впереди.

- Золото, бриллианты, наркотики есть? - на полном серьёзе спросил билетёр музея контрабанды, расположенного в полуподвальном неординарном помещении.

- Есть конечно, - ответил я.

- Что именно и в каком количестве? - не моргнув глазом, как и положено при исполнении служебных обязанностей, продолжил служащий.

- Всё! И отличного качества, особенно наркотик, - рассмеялся я, показывая на Лорку.

От смеха она упала на меня, и я наслаждался (недолго) её теплом, а может быть это была энергия стрекоз её платья?

- Серж, у тебя потрясающее чувство юмора.

« А у тебя, Ларочка, всё потрясающее, особенно возраст », - подумал я. Её красивый, звучно-музыкальный смех привлёк внимание « туристов-контрабандистов », но она держалась естественно просто и без всяких дурацких кокетств, создавая вокруг себя какое-то загипнотизированное пространство.

« Гид - таможенник » что-то рассказывал, но я как-то не сразу врубился, хотя потом с интересом прислушался о споре графа Воронцова, заявившего, что провезёт через таможню контрабанду на несколько миллионов. Он сделал всё просто и оригинально: на выбритую маленькую собачку были навешаны бриллианты, а сверку надета сшитая по размеру кудрявая овечья шкурка. « Бриллиантовая болонка » крутилась под ногами у таможенников, которые, тщательно обыскав карету, заглянув в уши лошадям, ничего не нашли. Пари было выиграно.

С удовольствием рассмеявшись, внимательно осмотрел Лару, а что же скрывается по её « овечьей шкурой »? Наверное, магнит, магнит абсолютной власти обаяния, иначе как всё объяснить? Что я женщин не видел в своей жизни? Друзья меня прозвали « коллекционер », с таким ненасытным любопытством я коллекционировал женщин всех мастей и национальностей. И вдруг - осечка в образе непостижимой Ларки, которая не дала мне даже глотка любви. Детские игры какие-то и задетое мужское самолюбие. Конечно же я был одурманен, но не хотел признаться самому себе в этом. Ведь так глупо и смешно влюбиться в старушку. Поэтому и злился страшно. А может не важен объект, а важна любовь сама по себе? Всё это теоретические домыслы, а живая жизнь - совсем другое. Как говорят в Одессе: « Жизнь прекрасна и удивительна, если выпить предварительно ». А если серьёзно, я так и не женился, так и остался один в других женщинах. В свои 44 года я уже ушёл из большого секса. Почти насытился и даже задумался: вот так и пройдёт жизнь - от полового созревания до полового созерцания, а где же роскошь запаха любви, а где же та, что поможет надеть мне крылья?

В лучах заходящего солнца стыдливо краснели обнаженные дома. Оказывается, Одесса, ты - красавица!

Снова Лара тянет меня на уступки морщинистой Потёмкинской лестницы. Но теперь мы спускаемся к морю. Можно было купаться в цветовых отношениях природы. Ощущение приостановившейся мимолётности окружающего мира, неподвижности, и полной свободы. И тут я понял, что в этот мир я пришёл неслучайно, но мне не хотелось произносить блаженные бессмысленные слова. Мы стояли и слушали как бьётся сердце воды. Созидательное разрушение. Божедурье нахлынуло на меня. Так захотелось чего-то лёгкого, светлого, нежного. А Лорка, кажется, улыбалась изумруду волн, с золотом эполет последних лучей заходящего солнца. Особая одухотворённость её лица воспринялась мной как возможность нежности. Ведь она так близко, хоть влюбись. Безразличие кончилось. На изумлённой крутизне моих чувств я не сумел удержать её руки. Попытка абсурда не удавалась. Везёт же мне …. катастрофически.

Платаны взявшись за руки и переплетясь кронами окружили меня. Ночь… Звенящая, одинокая. Жизнь разломилась на две части: до знакомства с Ларой и после. Раньше я умел держал мир на расстоянии, и вдруг - обвал. Обида, как вино, шибала в голову. Я потерял ощущение себя самого. Она мне бросила « комплимент », мол « люблю твоё сочное косноязычие », не поняв, что я специально в паузе, не хочу при ней употреблять пыльных слов или трупы слов, валяющихся на дороге жизни. Хочу вымолвить только одно слово - Ляля…

Сентиментальное путешествие ничем не окончилось. Заехав за ней на дачу по дороге в аэропорт, застал всё семейство на террасе. Загорелая, с влажными, непричёсанными волосами, как мокрая курица, она была домашне милой и мягкой. Оказывается, они не спали всю ночь, играя с детьми в бассейне, ужинали, веселились, а сейчас, чтобы задержать Лару - дети спрятали туфли. Утро опьянялось запахом цветов и душистых трав. Она цвела в моей душе, и мне надо было приложить много усилий, чтобы задушить этот цвет. А свет?

- Серж, я почти готова, - сонно, без обычной упругости, произнесла она, ловко закрутив и заколов детской прищепкой волосы.

- Лара, накинь что-нибудь на плечи, ты же помнишь, в самолёте прохладно. Она бросила растерянный взгляд на открытый чемодан, в который дети запихивали пакеты и свёртки. Я бесцеремонно порылся в них и достал на свет божий пушистый белый свитерок. Конечно, он больше подходил к зиме, к снегу, но какая разница, ей же всё идёт.

- Серж, ты знаешь, когда я не сплю ночью, то днём я никакая.

- Ничего, отдохнёшь в самолёте.

Она уснула уже до взлёта, трогательно уронив свою голову на моё плечо. Вежливо попросив стюардессу принести плед, укутал Ларе ноги. Молоденькая стюардеска прошептала:

- Ваша жена очаровательна.

- Спасибо. Она устала, не спала всю ночь.

- А Вы такой свеженький - с любопытством окинув меня взглядом, произнесла девушка и с уважением улыбнулась.

Только сейчас до меня дошло, что она себе нафантазировала, какие страсти.

Жаль, что она ошиблась.

Нежно поцеловав Лару в лоб, бережно сжал её хрупкие плечи в пушисто-белом свитере и остановился на пороге её губ. Её губы прекрасно бесполезны… Бежать мне надо от неё или жить с зажмуренными глазами.

За окном самолёта торжествовал рассвет: ощущение самостоятельной жизни света, наполненного солнечными вибрациями счастья. Бессловесный, как в немом кино, любовался Ларой и в то же время искал недостатки, пользуясь её глубоким сном, но не находил. Чистая или очищенная от мерзостей жизни она светилась или светила. Что за наваждение? Какие странные сближения, вернее несближения. Как убрать этот зазор, бывший между нами, чтобы всё стало ясно, и она опустила бы подъемный мост своей души, бурлящей и юной. Но идти к ней, всё равно, что по дороге к небу - без приближения. Бессмысленная бездна пути. Я балансирую между ней и здравым смыслом, который мне подсказывает, что нет пути к пределу пределов.

Посвежевшую после сна Лару, подвёз на такси к её дому. На чай не пригласила, оставив на прощание бесполезное последнее рук её тепло.

Решил пройтись по Парижу наугад, как ветер, и по теории невероятности жизни, совершенно случайно, выйдя из Ботанического сада, наткнулся на улочку Crémieux и обалдел от цветной красоты. Этот яркий цвет домов ломал безмятежно размеренный ритм архитектуры сдержанного Парижа. Синие, розовые, жёлтые, зелёные - их более тридцати двухэтажных домиков, построенных архитектором Мийо в середине XIX века. И перед каждым - на любой вкус цветы, деревья, растения. Но я залюбовался героической травой, пробивающейся сквозь щёлочку асфальта. Лара упоминала об этой улице, рассказывая о наводнении 1910 года. Вот и малюсенькая фаянсовая табличка на доме № 8, указывающая, что уровень воды, разлившейся Сены достиг 1 м 75 см. « Рост Ларки с каблуками », - улыбнулся почему-то я. Не хватает мне её, вот рассказала бы сейчас, кто такой Crémieux, а то так и уйду, несолоно хлебавши.

Как интимен Париж в августе, с его пустынностью и тишиной, закрытыми жалюзи магазинчиков и кафе. Мне кажется, он отдыхает, расслабляется, потихонечку, ремонтируя свои асфальтовые стёршиеся ноги-дороги. Париж - заколдованное место, а Ларка - настоящая колдунья, ну что она со мною делает! Откуда у меня эти чувства? Из парижского воздуха? Скорее бы в Москву, только день рождения Витюши держит меня здесь. Всё-таки 45 лет!

Лёгкие облака, на последней синеве неба, как вереницы бабочек, мне показались вдруг тяжёлыми переваренными пельменями. Утро линяло в день, но и дни, как несвежий хлеб, надоели. Не давали покоя эти мучительные отношения, вернее их отсутствие. В одиночестве я просеивал время в поисках истинных ценностей, умирая от тоски в уставшей гостиничной кровати. Воспоминания о Ларе стали настойчивыми и неотступными. Надо в конце концов сказать себе правду. Правда, какой чудесный соблазн, но я не соблазняюсь на правду. Я только и живу тем, что скрываю её от себя. И словно преступление, меня снова влечёт к ней. Я прокручиваю в голове невероятные варианты. Развязаться бы быстрее и забыть. Легко сказать, но невозможно оторваться от загадочного Ларкиного магнита, вызывающего тончайшие душевные эмоции, ведущие к расширению и углублению мира души. Стало скучно. Всё стало не созвучно душе, появилась внутренняя необходимость видеть её. Но ей нужны герои … Значит всё. Воздух выпит и можно надеяться только на милосердие времени или утешиться законом неизбежности потерь…

Встретившись с Виктором не выставке известного художника, был удивлён его подбитым глазом, расцветшим радугой.

- Витюша, за что?

- За стихи, наверное, - радостно рассмеялся он.

- Круто!

- Сергун, посмотри лучше на картины, до чего аляповаты и до чего же хороши. Он завис перед какой-то абстракцией, которую я совсем не догонял. Я же мужчина - классический.

- Сержик, смотри - зелёный цвет - это надежда, а красный - нетерпение. Как это близко мне.

- Виктор, мне кажется, это ближе к твоему фонарю под глазом, даже по цвету совпадает.

Виктор заливается смехом, не отрывая глаз от предмета своего обалдения.

Подойдя к здоровому галеристу и оплатив картину, попросил его:

- Сделайте милость, вручите моему другу сие произведение искуса так, чтобы он не смог отказаться и не догадался, что подарок от меня.

Для отвода подозрений, затеял оживлённую беседу с миловидной райской девушкой. Она дала мне понять, что могла бы исполнить все мои желания, вот только желаний не было.

Громила-галерист, недолго думая, принялся снимать « увечное искусство » перед носом у Виктора, вызвав его интеллигентное возмущение:

- Извините, я любуюсь…

- Вот дома и полюбуетесь этим фуфлом.

- Вы что, дарите?

- Конечно, надо же как-то постепенно избавляться от дерьма. Не волнуйтесь, заверну в бумагу, и никто в транспорте не догадается.

- Вы шутите?

- Ты хочешь чтобы я разрисовал тебе второй глаз? Берегись, третьего у тебя нет.

Мы с девушкой смеялись, как чокнутые. Эх, Витюша, хороший ты парень, наивный, чистый, искренний.

- Сергун, не поверишь, так странно. Вот уже третий день, как все желания исполняются.

- Верю, сразу же видно… по глазам. Ха-ха-ха…

- Весёлый ты человек, Серёжа. Париж смурнеет без тебя. Народ потерял чувство юмора и другие чувства тоже. Когда снова « в деревне нашей видеть Вас? » - Витюша, всё зависит от тебя, как скоро ты наколдуешь снег на голову, так сразу же навострим лыжи в « мороз и солнце, день чудесный! »

Утро. Воскресенье безлюдье. Ржавчиной осени покрылись каштаны Люксембургского сада, а раньше, казалось - золотом. Вот алхимия чувств: когда на душе прекрасно, из ничего получается золото. Бежать, надо бежать за пределы времени и Парижа, но уже кажется бегство моё бесполезным. От себя не убежишь. И вспомнился мне город акаций в ладонях Чёрного моря Одесса, ты погружаешь меня в ненужные воспоминания вечно плывущего синего неба, а может это я плыл в море? Как не хочется осенью быть ничейным, но Ларка не берёт меня в свой листопад. А жаль. В её присутствии всё становиться ясным, чётким, простым. Она хорошо знает маршрут судьбы. Неужели она - узел моей жизни? Даже стиснув зубы её невозможно забыть. На меня нацелилась тоска, и не окраине лета я улетел в Москву. Наша столица встретила меня шумным маскарадом жизни. Многомиллионный, мажорный, настырный, безуспешно спешащий мега полюс отличался от уютного и компактного Парижа, который я пересекал пешком с севера на юг за 2 часа (10 км). Париж - это взаимность, это город подаренный и расколдованный ею. Странным я становлюсь человеком - так рвался в Москву, чтобы грустить о Париже.

На стоянке такси лысый чудак, одетый с провинциальным шиком, завис на мне взглядом.

- Сергей, это ты? Я тебя не признал. Зачем платину в волосы пустил?

- Толя, ты лысину добровольно носишь или прикидываешься?

Мы с чувством обнялись. Вот так, разобросала жизнь всех нас, иногда балуя случайными встречами.

- Серёга, полетим ко мне, с женой познакомлю, детьми. Всё равно, ты уже с чемоданом. Не волнуйся, не очень далеко - 1400 км, два часа лёту, ближе чем Париж, а красоты, красоты какие! Москва и Париж пролетают мимо. Ты сразу же влюбишься в нашу речку, она не простая - золотая. Не смейся, не шучу. Её воды несут золотой песок, ты же знаешь на Урале много золота.

- Толик, ты мне рассказал только малую толику, извини за каламбур, как же называется твой город?

- Сережа, это маленький городок, или большая деревня. Всего 12 тысяч жителей, с красивым названием Новая Ляля.

- Потрясающе, я никогда не слышал.

- Ляля - это наша речка, в переводе с мансийского языка означает « тёплая ». У нас даже песня такая есть, я точно не помню, но что-то в этом роде: « от Ляли ты не уедешь в дальние дали… » Да что я тебе рассказываю, приедешь - увидишь. - Толян, как ты меня обрадовал и удивил. Я приеду, обязательно приеду, вот только дай мне прийти в себя.

- На Ляле и придёшь в себя. Никто тебе мешать не будет. Поехали!

Друг мой, - подумал я, ты делаешь мне больно. Я прилагаю столько усилий, чтобы забыть её, а ты мне капаешь на мозги: Ляля - тёплая, Ляля - золотая… Невероятное совпадение, случайное, но Ларка утверждала, что случайностей не бывает. Так что же это? Колдовство или знак?

Москва загребла меня в свой омут. Изнуряя себя работой, подпитывался строчками Мандельштама: « Есть блуд труда и он у нас в крови ». « Наблудил » так много, как перед смертью. Наконец-то издал каталог своей коллекции с трогательным вступлением. Успех! Сумасшедший успех: пресса, телевидение, встречи, глаза блестели от слёз, а может просто не хватало « курицы, которая не ревнует? » Всё моё существо рвалось к ней, но здравый смысл предпочёл гордое одиночество. Только высокомерные московские безумные звёзды сопровождали меня домой. А может это был звёздный карнавал с рогатым месяцем?

Как подарок преждевременный, выпал в Альпах снег. Зима осенью, неуверенный её размах, но Виктор, весь возбуждённый уже торопит меня с приездом. - Сергун, давай рванём из аэропорта сразу в горы. Ведь первый снег, как первая любовь, не опоздать бы.

Почему нас так радует и возбуждает первый снег? Мысленно, я даже пожалел людей вечно загорелых, никогда не видевших и не ощутивших холодной неги белизны, не посмотревших в лицо зиме.

Виктор виртуозно вёл свой автомобиль, дурачась, смеясь, читая стихи. - Витюша, ты счастливый человек, и стихи твои радостные, без нытья и упоминания Бога в каждой строке, как сейчас модно.

- Сергуня, красота-то какая! Грех не радоваться. Посмотри, как женственно сверкает серебро снега.

Он затормозил и выскочил на обочину. Снег хрустел в глазах. Как мне не хватало её здесь, сейчас. Неужели на ней свихнулся свет? Но зима мне ничего не сказала, не нашлась.

- Сергун, выходи в зимний эфир, - смеялся по-детски Виктор.

Я неловко спрыгнул, подскользнулся и упал. Настой снежного воздуха легко пьянил. Вот так бы лежать на этом пуховичке и ни о чём не думать. Белая анестезия.

Виктор подал мне руку и рывком поставил на ноги.

- Ну ты даёшь. Лёгкий стал, как снежинка. Ты что, в манекены готовишься или не в коня корм?

- Аппетита нет.

- Появится. Завтра встанешь на лыжи и всё встанет на свои места, - опять шутил и веселился Виктор.

Спокойный утренний прищур солнца. Ему видимо больно смотреть на режущую яркую белизну снега. Еловый лес, сопротивляясь неожиданно выпавшей манне небесной, умоляюще протягивал зеленые лапы синему небу. Белопенная новая шаль покрыла старые плечи гор. Мне показалось, что я забыл всё и начиналась другая, белая как правда, жизнь.

Виктор, радостно-ошалевший, валял дурака, вернее сам валялся в снегу, как падший ангел.

- Витюша, что с тобой? Белизны объелся?

- Серёга, а ты в красном комбинезоне, как алые паруса в белоснежном море.

Мимо нас прошёл « космонавт в скафандре ». Так Витюша в шутку обзывал нормальных дисциплинированных людей, без ветра в голове, оберегающих сие место, касками. А мы предпочитали без, чтобы ветер свистел в ушах, так приятнее просвистывать жизнь. Можно придумать много элегантных фраз о всемирной любви, можно пойти ещё дальше - о любви к инопланетянам, но между нами, если честно - все мы просвистываем жизнь, одни весело, другие - скучно. Например, сегодня, что вы сделали для блага человечества? Вдруг вспомнил Ларкины слова: « Улыбайся и ты изменишь мир ». Улыбнувшись, рванул на лыжах в белую даль.

Мы с Витюшей заядлые горнолыжники, но каждый ловит кайф по-своему. Мой друг страшно выделывается, работая на публику и срывая восхищённые взгляды. У Витюши был стиль артиста. Все смеялись, когда он говорил: «Летом – я слыву поэтом, а зимою – самим собою». Но и на лыжах он был поэтом, и спуски его были романтически лирическими. А для меня – главное преодолеть земное притяжение, взлететь птицей хоть на несколько секунд, поймать этот ни с чем не сравнимый миг. Сделав несколько тривиальных спусков, почувствовал, что готов к «полёту». Делается это просто: набрав скорость, не сбрасывать её на виражах, говоря на языке профессионалов «tout shuss» - лететь как пуля. При такой скорости невозможно изменить траекторию «полёта», иначе улетишь в другой мир. Наверное, поэтому медики называют смерть «летальным исходом». И вот, как пуля, я лечу свободный, радостный, адреналиновый. Вдруг, впереди, женщина с подростком. Медленно, слишком медленно скользят их лыжи. Если я врежусь в них... Нет, только не это. Они погибнут... Любой ценой избежать столкновения, ведь я мчусь так быстро, что даже тело не догоняет меня и нет времени для погашения скорости.

Остаётся только одно – изменить траекторию «полёта»...

С неба лился жемчужный снег. Солнце сжалось до точки и обжигая кожу проникло в сердце. Сердце прыгнуло так высоко, что мне показалось – я разбился о звёзды.

После нескольких неудачных попыток, Виктор всё-таки дозвонился:

- Ларочка, подключи все твои связи, нужно спасать героя.

- Вика, ты что, с лыж свалился. Какого героя?

- Да есть тут один, чтобы не угробить женщину с ребёнком, сам взлетел в космос. Хорошо, что башка у него твёрдая, видать упрямая и спасательный вертолёт быстро прилетел. А он лежит в снежной пыли и улыбается...

- Ты можешь без шуток. Скажи, у тебя всё на месте?

- У меня – да, а вот у него не уверен, но жив, жив наш Сергуня.

- Серж? Диктуй.

- Что?

- Витенька, ну не стихи же. Диагноз, чтобы найти подходящего хирурга для операции.

- Ну... сотрясение мозга. Зачем надо было брать мозги в горы? Потом – мениск, связки, сухожилия...

- Витюшенька, не придумывай ничего, давай по латыни.

- Epine tibiale externe, Ларочка, так трудно читать почерк врачей, это кажется левая нога.

- Как он себя чувствует?

- Пока не чувствует.

- Вика, не горюй, всё будет хорошо. Встречай меня завтра утром на вокзале, приеду первым поездом и всё улажу.

- Ларочка, вот поэтому я тебе и звоню. Ты знаешь, без тебя так легко потерять голову.

- Я предпочитаю наоборот.

- Лара, не понял.

- Когда поймёшь, будет уже поздно, - ответила она строго и повесила трубку.

*

- Вы меня слышите? Если слышите – откройте глаза.

- Где я?

- В реанимации.

- Это хорошо, что тело соединилось с душой.

- Вам уже лучше? Через пару часов перевезём Вас в палату. Вы легко отделались, могло быть гораздо хуже. А сейчас – отдыхайте, - настойчивый голос оставил меня в покое, и я снова погрузился в белый мрак. Но вскоре боль в левой ноге заставила меня открыть глаза, и я попытался сделать инвентаризацию тела. Руки двигались вполне прилично, даже не было ссадин, видимо перчатки предохранили их, грудь, живот – всё хорошо. Значит только левая нога. Что с ней?

- Не волнуйтесь. Позвонила Ваша родственница из Парижа, она уже нашла хирурга, который берётся собрать или заново сделать Ваше колено. После операции – шесть месяцев реабилитации, и Вы сможете бегать, как заяц. А сейчас, перевезём Вас в палату.

- Есть претенденты на моё место?

- К сожалению. Каждый день и, в основном, молодые.

Вашего симпатичного друга мы не можем допустить. Вам нужен отдых, но через каждые два часа я буду Вас будить, и Вы должны отвечать на простые вопросы: как Вас зовут, какое число и т.д. Вам всё ясно?

Не ясно было толко одно – кто эта родственница из Парижа? Мысли вяло путались у голове. Сегодня я пролетел мимо смерти, не заметив её. Вот так можно пролететь и мимо жизни... Ерунда всё это. Мы все приговорены к смертной жизни, днём раньше, днём позже – что это изменит? Оказалось, что самое удивительное в жизни – это сама жизнь. И один день, один час, одна минута могут потрясающе изменить судьбу.

Впервые, оказавшись во французской больнице, открывал все прелести утреннего туалета: мне подстригли ногти, побрили, вымыли. Почувствовав себя человеком, с удовольствием проглотил кофе с круасаном. Но голова ещё трещала и боль в левой ноге не унималась. Капельницу уже отстегнули, оставив на ночном столике какие-то таблетки. На всякий случай, я выпил их все и меня потянуло в сон. Не успел я вздремнуть, как дверь без стука отворилась, и влетела Ларка с Витюшей. Вот так сюрприз!

Она энергично сбросила куртку, оставшись в пушистом белом свитере (может одесский?) и присела на кровать:

- Серж, милый, родной, ничего не говори. Я всё знаю. Вика мне рассказал... Витенька, отнеси, пожалуйста, дежурному врачу письмо от хирурга и пусть подготовят Сержа для отправки в Париж.

Витюша хлопнув меня по плечу, скрылся за дверью.

Её улыбка застала меня врасплох. Я хотел что-то сказать, но она втекла в меня губами и заполнила всего. Любовь сорвалась с цепи. Сердце разрывалось от нежности. Невозможно было сдержать внутренний разбег любви, хотелось лечь под её бесконечность, под её поцелуи.

- Ляля, Лялечка...

Я мечтал создать новые слова, но мы и так чувствовали струящееся нелегальное время – время любви, а может вечности? Мне показалось, что эхо любви разносится по всей земле, и люди удивлённо остановившись, улыбаются.

- Ляля, пушистик мой... Мне нежно от тебя.

- Серж, я хочу наполнить судьбу тобой... Ты мой герой... Ты только не волнуйся, я люблю тюленей...

Губами вглубь. Я таю, таю, как снег весной. Мне хочется сказать ей безупречные слова, но их не существует на земле и тогда я шепчу:

- Ляля, моя Ляля...

Вот какой я классический мужчина, сразу «моя», а может я петух, который ревнует?

Она всё поняла и взяла меня за руку. Виктор вернулся с медсестрой и подозрительно посмотрел на нас, вдруг покраснел до непристойности, увидев, что мы держимся за руки.

Сестра милосердия немилосердно выпроводила за дверь Лялю и Витюшу, чтобы сделать всё необходимое для транспортировки «тела».

Меня вывезли на каталке во двор. Витюша долепливал снежную бабу, у которой за неимением традиционной морковки, торчала Лялина алая помада.

В лёгких снежинках, как летящее очарование, она подбежала ко мне, протягивая холодные от снега руки.

- Лялечка, я умру без тебя... Пожалуйста, подойди к санитарам, дай им денег, пусть позволят тебе сопровождать меня в «Скорой помощи».

Я поспешно вытащил бумажник, но она улыбаясь, покачала головой.

- Серж, деньги ещё никого не спасли, спасали люди.

Вернувшись через несколько минут, радостно сообщила:

- Всё в порядке, Серж. Я еду с тобой.

Падал снег, как великая награда за терпение. Ведь он, снег, уже знал и любил меня. Хрустальная вкусность воздуха. Нега белизны. Так хочется оказаться в плену, в белом плену долгожданной любви.

Виктор потерянно посматривал на нас.

- Ларочка, я хочу расстелить тебе ковёр из белого снега и стихов до самого дома. Ты мне обещала, что мы вернёмся в Париж вместе, ты же знаешь, как я преклоняюсь, вернее поклоняюсь тебе.

От этих слов сердце моё сошло с ума. Так вот загадочная тайна Виктора – Ляля.

Как птица, уводящая хищника от гнезда и жертвующая собой ради спасения птенцов, так и я решил пожертвовать коллекцией, чтобы отвлечь Виктора от Ляли. Вспомнился Кандинской, увидевший свои краски в форме бешенных, почти безумных линий, так и я вдруг увидел своё ненаглядное собрание, как бешенство безумного эгоиста.

- Витюша, ты прав, мою коллекцию непременно подарю музею.

- Что мне твой исторический хлам. Я подарил Ларе жизнь.

- Витюша, извини, я не знал...

- А если бы знал, то что? Отступился бы? Ларочка, выслушай меня...

Виктор говорил почти с пушкинской пылкостью. Трудно было устоять перед его зажигательной искренностью.

Я видел, как посветлели её глаза и испугался.

- Ляля, Лялечка, нельзя сейчас произносить человекоубийственные слова, прошу тебя, останься. Мне так не достаёт тебя, даже когда я рядом.

- Вика, пожалуйста, не сердись. Как тебе объяснить? Всё так просто, неужели ты не понимаешь? Мы с Сержем совпадаем, как пазлы, составляющие единый рисунок, мы не можем расстаться, мы – сросшиеся.

Она улыбнулась на прощание, но Виктор, остолбенев, позабыл все слова и только смотрел на скоро удалявшуюся «скорую помощь»…

Безукоризненное воплощение белого блаженства зимы кончилось. Под отчаянными пинками Витюшиных ног рассыпался снеговик. Грустила потревоженная снежная чистота, на которой капелькой крови алела Лялина помада.

---